Как известно, многие декабристы были отправлены в Сибирь
на каторжные работы. Как они там жили? Насколько суровым был режим их содержания?
Головная боль для начальства
Декабристы по большей части происходили из высших слоев общества. Поэтому исполнение наказания в отношении них обернулось настоящей нервотрепкой для властей всех уровней.
Летом 1826 года в Сибирь отправилась первая партия из восьми человек. И сразу же начались нарушения установленного охранного режима, связанные с тем, что местная администрация в целом проявляла сочувствие к бывшей дворянской знати. Достаточно сказать, что наказанные лишением чинов и титулов сплошь и рядом именовались «господами» и «князьями».
На рудники осужденных не отправили. Местная власть разрешила снять с них кандалы и обзаводиться домами, определив на работу при винокуренном и солеваренном заводах близ Иркутска. Однако в Петербурге своевременно получили сведения о таком потворстве. За смягчение порядков виновные были наказаны, а декабристов переместили на Благодатский рудник.
Тут ретивое начальство строго придерживалось инструкций, и заключенным пришлось жить и работать в более тяжелых условиях. Но и это вышло начальству боком. Прибывшие в Сибирь жены декабристов – княгини Трубецкая и Волконская – сообщили в Петербург о жестоких порядках на руднике, якобы специально созданных для того, чтобы скорее сгубить изгнанников. В итоге и здесь начальство было наказано и лишилось своих мест. Получилось, что в первом случае администрацию наказали за излишнюю мягкость, а во втором – за излишнюю строгость.
Декабристов не стали рассылать по рудникам, а поместили всех вместе – сначала в острожных казематах Читы (1827-1830), а потом на Петровском Заводе (1830-е годы). Надзор над ними осуществлялся особым управлением и комендантом Станиславом Лепарским, получившим личные наставления Николая I, генеральские чины и неограниченную власть.
Именно Лепарский предложил разместить декабристов в Чите вместо намечавшейся каторги в Акатуе. Тем самым он сохранил жизнь и здоровье целой сотне людей.
Станислав Романович старался не стеснять каторжников и всячески облегчал их положение. Он реконструировал острог, устраивал для заключенных сады и огороды, со временем разрешил им врачевать и обучать, возводить домики, в которых появились музыкальные инструменты, столярные и переплетные станки. Комендант смотрел сквозь пальцы на ряд строго запрещенных занятий, таких как писательство.
«Не я их стерегу, а они меня берегут»
При этом тюремный начальник терпел постоянные укоры и упреки от узников казематов. Он с кротостью увещевал их: «Господа, прошу вас, браните меня по-французски, солдаты могут вас услышать». Или: «Господа, приходите ко мне, тогда вы можете
бранить меня даже по-русски».
Декабристы и их жены изучили характер Станислава Романовича и использовали его слабости в свою пользу. Старика мучили болезни, а это еще больше ставило его в зависимость от ссыльных, ведь только среди них были доктора, умевшие хорошо лечить.
Лепарский отправлял в Петербург исключительно благоприятные сообщения о заключенных. Так, шефу жандармов Александру Бенкендорфу он писал: «Не я их стерегу, а они меня берегут».
Декабристы и их жены, сообщая о своей жизни в Россию, хорошо отзывались о коменданте, но этих похвал он больше всего и боялся. Опасался Лепарский и кляузников. Ему приходилось давать им взятки, чтобы они не строчили письменных доносов в Петербург.
Опека декабристов и взятки кляузникам обходились дорого. Получая содержание на уровне генерал-губернаторского (до 30 тысяч рублей в год), Станислав Романович при своем умеренном образе жизни мог бы сколотить себе состояние. Но он прожил все родовое имущество и умер в совершенной бедности, оставив многотысячные долги.
Женщины в бочках
Казна не жалела денег на содержание ссыльных декабристов. В 1827-1837 годах она потратила более 70 тысяч рублей только на их личные нужды. Кроме того, по официальным данным Лепарского, с 1827 по 1833 год 66 декабристов получили от родных 183272 рублей. С 1833 по 1838 год оставшимся в казематах 39 арестантам поступило 163350 рублей, а их женам – 778135 рублей.
Правила требовали контроля за этими деньгами: выдача их на руки не разрешалась, каждый заключенный имел право получать не более тысячи рублей в год. Но эти правила совершенно не соблюдались, некоторым декабристам поступало до 40-60 тысяч рублей под предлогом помощи обездоленным товарищам.
Родственники посылали каторжанам (!) и их семействам в Сибирь крепостных слуг. Кроме того, еженедельно обозами приходили посылки с одеждой, книгами, периодикой, провизией, винами, кофе, шоколадом, деликатесами, сладостями.
Сильно помогало декабристам присутствие их жен. Правительству совсем не хотелось проявлять к этим женщинам излишней жестокости. И оно вовсе не планировало, чтобы они вместе с мужьями триумфально возвращались из Сибири в статусе героев-мучеников. А ведь почти половина жен, сознательно обрекая себя на лишения и надеясь на скорую амнистию мужей, добровольно последовала за ними в места заключения.
«Декабристки» дали письменные обязательства соблюдать правила острога, но не всегда этим обязательствам следовали. Например, Полине Анненковой удалось в водовозной бочке начать переправлять в казематы местных женщин, желавших получать хорошее денежное вознаграждение за ночные утехи. Это доставляло много удовольствия заключенным, которые подхватили почин и вскоре сами наладили такие «поставки». Когда администрация узнала об этом, она лишь сменила прислугу, но не подвергла ее строгому уголовному и телесному наказанию, как требовалось по положению.
Постепенно местное население попало под власть огромного притока денег и стало жить за счет этого. В Чите, насчитывающей десяток-другой домиков, завелась дюжина лавок. В полной зависимости от вельможных благодеяний каторжан оказались наемные мальчишки, прачки, повара, швеи, банщики и прочая обслуга, которую держали как в казематах, так и в домах, где жили женатые декабристы. Более того, солдаты и офицеры охраны тоже стали прислужниками состоятельных арестантов. За деньги они разрешали декабристам всячески нарушать режим: даже по ночам к заключенным ходили посетители, а сами они свободно выходили из казематов.
Комендант по согласованию и с одобрения Петербурга подсказал декабристам как им отрегулировать хождение колоссальной массы денег (по некоторым сведениям, только один каземат получал около 400 тыс. руб. ассигнациями). Для легализации денег на новом месте в Петровском Заводе они сочинили письменный устав Большой артели, где первыми строками (§ 1) объявлялась цель: «иметь определенную сумму на лицо». Эти деньги могли всё решать – от декабристов не требовалось никакой артельной работы или кооперативного бизнеса.
Из-за легких денег население начало предаваться праздности. После того как декабристов перевели на Петровский Завод, жители Читы «впали опять в бедность, еще большую прежней; лень пошла об руку с пьянством». Пришлось в массовом порядке убирать таких опустившихся и разложившихся людей подальше от городка.
«Господа, пора на работу»
Никого из декабристов не обременяли на каторге тяжелыми принудительными работами. Труд был вполне посилен для бывших военных со средним возрастом 28 лет: пара часов до обеда и столько же после него.
В Чите, например, заключенные занимались засыпкой песчаного оврага или подметанием улиц. Иногда потехи ради арестанты сбрасывали в овраг тачку или носилки, которые охотно доставали оттуда за пятачок местные мальчишки или караульные солдаты из инвалидной команды.
Месяцами работы вообще не велись, для чего придумывались благовидные предлоги – непогода, мороз, жара, эпидемия.
Декабрист Дмитрий Завалишин вспоминал: «Приходит офицер и говорит: «Господа, пора на работу. Кто сегодня идет?» (потому что по очереди многие сказываются больными и объявляют, что не могут идти). Если уже слишком мало собираются, то офицер говорит: «Да прибавьтесь же, господа, еще кто-нибудь. А то комендант заметит, что очень мало». На это иной раз кто-нибудь и отзовется: «Ну, пожалуй, и я пойду».
Выходили на работу обычно те, кому хотелось повидаться с товарищами из других казематов. Причем сторожа и прислуга несли на место работы книги, газеты, шахматы, завтрак, чай, кофе, стулья, ковры, а казенные рабочие – носилки, тачки, лопаты. Офицер и солдаты, сопровождавшие идущих трудиться арестантов, выслушивали революционную песню «Отечество наше страдает под игом твоим». «Место работы превращается в клуб; кто читает газеты, кто играет в шахматы», – вспоминал Завалишин. «Солдаты поставят ружья в козлы кроме двух-трех человек и залягут спать; офицер или надзиратель за работой угощаются остатками нашего завтрака или чая».
В Петровском Заводе общие работы стали совсем номинальными. Арестантам разрешили проживание с женами на квартирах, так что приезжавшее с инспекцией начальство почти никого не находило в каземате. Заметим, что еще в 1828 году с декабристов сняли оковы.
Избавленные от принудительного труда, ссыльно-каторжные искали занятия по душе. Они ходили в гости друг к другу, летом отправлялись на пикники, где к ним присоединялась и тюремная администрация.
В общем, люди, осужденные на каторжные работы, в реальности оказались в положении вельможных арестантов, пользующихся явно льготным тюремным режимом. Каторга на деле обернулась не особо строгой ссылкой.
Александр Соболев
